И снова пишет о тех, кто сейчас погибнет. О том, "как живые треблинские мертвецы" до последней минуты сохраняли душу человеческую.

Гроссман рассказывает о женщинах, пытавшихся спасти своих сыновей, совершая "великие и безнадежные" подвиги, о матерях, которые пытались закопать грудных детей в кучи одеял, о мальчике, кричавшем у входа в "газовню": "Русские отомстят, мама, не плачь", о молодом мужчине, вонзившем нож в эсэсовца-офицера, о юноше, который чудом спрятал гранату и, уже будучи голым, бросил ее в толпу палачей.

Гроссман рассказывает о сражении, которое шло всю ночь между партией обреченных и палачами. Площадь была покрыта телами "мертвых бойцов, и возле каждого лежало его орудие - палица, вырванная из ограды, нож, бритва".

Он пишет о высокой девушке, вырвавшей карабин из рук вахмана и дравшейся против десятков эсэсовцев. "...Нагая девушка как богиня из древнегреческого мифа", - восклицает он, найдя такой неповторимый и удивительный образ для выражения своих чувств.

Наступает последний акт трагедии. Захлопнулись двери бетонной камеры. "Найдем ли мы в себе силу задуматься над тем, что чувствовали, что испытали люди, находившиеся в этих камерах?" - спрашивает Гроссман. И находит в себе силы...

Но, восхищаясь теми, кто пошел на плаху, не оставляя их ни на минуту одних, Гроссман ведет постоянно анализ системы фашизма в момент преступлений и побед. Он приводит много имен нацистов-палачей, показывая, что "бредовая идеология", "патологическая психика" и "феноменальные преступления" оказываются необходимым элементом фашистского государства.

И одновременно мы видим, что конвейерная плаха была организована "по методу потока, заимствованному из современного крупнопромышленного производства". А Треблинка была подлинным промышленным комбинатом смерти.

Вот какие бездны таятся в фашизме, расизме, антисемитизме, нацизме, любой форме национализма. Это запечатлел и доказал Гроссман в "Треблинском аде".