Командир взглянул, зная, что все глаза послушно скользнут сейчас за его взором, и увидят то же, что и он. Так и произошло; и все увидели что приборы дремлют, не находя ничего, на чем стоило бы задержаться их неустанному вниманию. Командир перевел взгляд на аппараты, обученные всем языкам, на которых говорят населенные планеты; но и эти чуткие устройства молчали, не слыша ничего. Затем командир обратился к экрану, на котором планета повертывалась, нежась, и безмятежно позволяла разглядывать себя, словно ребенок, которому неведом стыд. Все повторили его движения - и увидели горы, и леса, и лениво струящиеся реки, и ослепительные моря, и местами - пухлые подушки облаков, - и ничего больше. Ничего, что носило бы следы разума."

Но люди там все-таки были. Они пользовались настолько развитой техникой, что она уже не занимала места на планете. Они жили в мире с самими собой и с природой, а если кому-то чужому нужна была их помощь, их не надо было ни о чем просить, как не надо было ничего объяснять - они все чувствовали сами и помогали охотно, не навязывая никому своего общества.

Надо полагать, что сопоставление приведенных выше отрывков не требует комментариев.

В начале своих заметок я писала о том, что читатель вжился в гипотетический мир, созданный из сложения бесчисленных моделей, и свободно в нем ориентируется. И теперь его не удивишь наивными измышлениями о технике будущего. Его теперь могут взволновать только убедительные картины грядущего, только проблемные произведения, и в чтом смысле последние книги В. Михайлова отвечают самым высоким требованиям, потому что написаны они не просто мыслителем, но и художником. Язык его произведений прост и емок; глубинная эмоциональность удивительным образом сочетается со строгой выразительностью, лаконичностью изобразительных средств. Стиль деток, афористичен, суждения зачастую строятся на основе парадокса, что позволяет в минимальном объеме заключить большое содержание.