— Это понятно.

— А если понятно, то надо немедленно начинать поиски следов Мартини здесь, в Париже. Согласен?

— Согласен.

— Теперь вопрос: веришь ли ты в то, что Мартини Фузиту стала бы завещать французу, к тому же живущему во Франции, свое никчемное жилище, расположенное в двенадцати тысячах километрах от него?

— А почему нет, если ничем другим она не располагала? Завещание — это акт верности и любви. Нельзя дать больше того, что имеешь.

— Но твой Смитт сказал, что она выглядела достаточно элегантно.

— Да.

— А это-то никак не вяжется с жалкой хибарой!

— Я знал очень бедных женщин, которые вкладывали все свои пиастры только в тряпки!

— Ты собираешься что-то предпринимать, шеф?

— Что, по-твоему, я должен предпринять?

Жереми не отвечает, а начинает сосредоточенно терзать свою искалеченную ногу, и через некоторое время лицо его покрывается потом и становится похожим на маску из черного дерева.

— Ты не очень скучаешь в больнице?

— Скучать не приходится. Мое племя навещает меня ежедневно. Я даже сумел вселить нового жильца в свою Рамаде!

— Франция не забудет тебя! Получишь пособие, — вздыхаю я. — Кому и что ты хочешь доказать своей «черной ордой»?

— То же самое, что и Масиас своей рыжей!

— Инстинкт размножения — самое страшное бедствие мира, — нравоучительно говорю я Жереми и, пожелав ему дальнейших успехов на том же поприще, покидаю его.

* * *

Весна в этом году ранняя. Выйдя из больницы, я не мог не остановиться перед клумбой с первыми подснежниками. И в этот момент чья-то рука ложится на мое плечо. Пинюш!