В Хэррисберге мы остановились перекусить гамбургерами с кофе и размять ноги. Уолтер пофлиртовал с официанткой, длинноногой рыжей девушкой с зелеными тенями на веках, и я с досадой отметил, что теперь уже ощущал себя двенадцатилетним и едва ли не удивлялся, что мои ноги доставали до пола. После Хэррисберга мы проехали по двадцать второму шоссе до Эллентауна и повернули на платную дорогу, в северном направлении. Затем по одиннадцатому шоссе — до границы штата Нью-Йорк и там, в Бингемтоне, мы остановились на обед.

Уже стемнело, когда мы вышли из ресторана и направились к машине, но Уолтер сказал:

— Думаю, мы можем добраться до места сегодня. Осталось одолеть около ста пятидесяти миль. А позади осталось почти триста пятьдесят.

Последний отрезок пути до Сиракьюса я дремал. Восемь часов сидения в автомобиле, перемежающиеся периоды разговора и молчания и зелено-черный пейзаж за окном утомили меня. Я чувствовал себя разбитым, мне не хватало воздуха, как накануне в душном Вашингтоне. После Бингемтона я заснул.

Когда Уолтер разбудил меня, я не мог понять, кто он такой и куда меня занесло. Сквозь окошко машины я увидел ровную синюю стену с красной дверью и окно с желтыми жалюзи, залитые светом прожектора, идущим откуда-то из-за моей спины. Огромный улыбающийся детина тряс меня за плечи, приговаривая: “Мы приехали”.

Я выпал из реальности всего на несколько секунд и первой узнал панель управления “форда”. Потом я узнал Уолтера, а потом догадался, что строение передо мной — мотель.

— Задремал, — сказал я и сел.

Во рту пересохло, спина и плечи ныли. Неуклюже, как инвалид, выбравшись из “форда”, я стоял, щурясь от света, — прожектор был укреплен у основания дорожного знака и был направлен на мотель, а Уолтер тем временем открывал багажник. Он окликнул меня, велев забрать свой чемодан.