— Мне жаль... — сказал Уолтер, и слова его прозвучали как-то неуверенно.

Я понял, что он думает о чем-то еще. Предполагалось, что здесь создалась идеальная ситуация и рабочие будут бросать розы к нашим ногам. Именно поэтому он взял меня с собой. Но поведение миссис Гамильтон нарушало ту картину, которую он себе нарисовал.

Уолтер поднял портфель и сказал:

— Мне жаль, но у меня нет выбора. Я тоже служащий, миссис Гамильтон, и должен по крайней мере поговорить с вашим мужем и с некоторыми из тех, кто поставил свои подписи. Если после этого окажется, что почва для национального профсоюза еще не подготовлена, мы вернемся в Вашингтон и обо всем доложим. Это честно?

— Если они увидят, что вы с ним разговариваете...

— Кто они, миссис Гамильтон?

Она нахмурилась и взглянула на занавешенное окно.

— Я не знаю. Кто-нибудь. Вообще кто-нибудь. Уолтер вздохнул. Он был убежден, что находится в наилучшей форме — физической, умственной и эмоциональной. И если люди не поддавались его воздействию, они рано или поздно начинали действовать ему на нервы, от досады он терял терпение. Миссис Гамильтон с ее фотографиями и смутными страхами была эмоционально ослаблена, она дала волю чувствам.

— Во сколько мистер Гамильтон приходит домой? — спросил он более сухим, чем прежде, тоном.

Женщина так сильно стиснула в руках фотографию, что та смялась.

— Так вы не оставите нас в покое?

— Мы не можем этого сделать. — Уолтер вздохнул и покачал головой. — Я уже объяснил почему. Так во сколько ваш муж приходит домой, миссис Гамильтон?