– Тогда вы пришли слишком рано, – поправил Вульф.

– Слишком рано? Почему?

– Нужно было дождаться, пока дело не примет для вас такой срочный оборот или не сделается настолько серьезным, что вы больше не будете испытывать стыд, обращаясь ко мне, тем более, что я ценю свои услуги весьма дорого. – Он покачал головой. – Слишком рано. Возвращайтесь тогда и в том случае, когда поймете, что иначе нельзя.

– Ты слышишь, Сара? – спросил Лидс, не слишком, впрочем, настойчиво.

Не замечая его, она наклонилась и выпалила:

– Нет, нет, я уже пришла. Я должна знать! Я должна знать о моем муже!

Голова Вульфа резко дернулась, и он ожег меня испепеляющим взглядом. Я не отвел глаза и с достоинством ответил:

– Нет, сэр, это не так. В противном случае она солгала. Я предупредил, что мы не беремся за дела о супружеской неверности и не занимаемся слежкой за мужем и женой, но она заявила, что ее вопрос совсем в другом.

Отвернувшись от меня, он воззрился на нее:

– Желаете ли вы, чтобы мы установили слежку за вашим мужем?

– Я... я не знаю. Не думаю, что...

– Вы подозреваете его в измене?

– Нет! Ни в коем случае!

Вульф хрюкнул, откинулся на спинку кресла, поерзал, устраиваясь поудобнее, и буркнул:

– Расскажите обо всем по порядку.

Подбородок миссис Рэкхем мелко задрожал. Она взглянула на Лидса. Тот вскинул брови и потряс головой, но не отрицательно, а как бы представляя дело на усмотрение кузины. Вульф снова хрюкнул. Она посмотрела на него и уныло пролепетала:

– Я неврастеничка.

– А я не психиатр, – огрызнулся Вульф. – И я сомневаюсь, что...

Она оборвала его.

– Я всю жизнь была неврастеничкой. Я росла в одиночку, без братьев и сестер, моя мать умерла, когда мне было три года, а отец не уделял мне времени из-за моей отталкивающей внешности. Когда он умер – мне было двадцать, – я плакала на похоронах... не потому, что он умер, а потому, что он воспротивился бы тому, чтобы я стояла в такой близости от него – при отпевании, по дороге на кладбище или возле могилы.