- Усман, Усман... очнись, - Бурзенко почти кричит в ухо друга. - Это я Андрей! Андрей...
Широко открытые глаза в пелене тумана. Усман вторые сутки не приходит в себя.
- Усман, крепись... крепись! Мы еще повоюем. Мы им покажем. Слышишь? За все, за все! Ты только крепись!
- Воды... - хрипит туркмен, - воды...
Андрей закусил губу. Воды! Люди только и мечтают о ней. Хотя бы один глоток. Узколицый солдат с крючковатым носом, тот, что кричал на поющих, нагнулся к обнаженной спине соседа и лизнул крупные капли пота. Сморщился. Но капли влаги все же тянули к себе.
Около Усмана лежит бородатый пожилой солдат. Он приподнимается на локтях и смотрит в глаза Андрею:
- Ежели ты дотянешь, сынок, запомни: нас везут из Днепропетровска. Сегодня, считай, двенадцатый день в дороге...
Андрей кивает головой. Два дня назад, когда в Дрездене его вместе с Усманом и подполковником Смирновым втолкнули в вагон, бородатый подвинулся, уступая место:
- Ложи его сюда, сынок...
Андрей осторожно положил измученного в дрезденском гестапо на грязные нары. Суровый подполковник снял свою тужурку и положил под голову туркмена. Потом вытащил из кармана завернутый в бумагу маленький кусочек шоколада.
Пленники голодными взглядами следили за Смирновым. Он протянул шоколад Андрею:
- Дай больному.
Усман выплюнул шоколад. Ему хотелось пить.
- У кого есть вода? - спросил подполковник.
- Мы пятый день вот так, без воды, - ответил бородатый.
- Сгубят нас, подлюги, - узколицый солдат выругался. - Сначала хоть по кружке на брата давали. И хлеба - буханку на восьмерых. Неужто так и заморят?
Двери вагона заперты, окна наглухо забиты. От крыши и стен, нагретых июльским солнцем, пышет жаром. Дышать нечем. Люди задыхаются. Двое смельчаков пытались отбить доски на маленьком окошке.