Идея покорения природы и перековки человека в ней вложена в души героев Венуса наперекор его собственной интуиции о том, что "мир не может быть лучше, чем есть он на самом деле". Пафос искупительной жертвы сегодня ради неосязаемого завтра владел не одним Венусом. Большинство художников той поры соглашались с формулировкой пастернаковского лирического героя, принявшего как должное:

Мы в будущем, твержу я им, как все, кто

Жил в эти дни. А если из калек,

То все равно: телегою проекта

Нас переехал новый человек.

Герои Венуса последних лет в этой надежде идут до самого края: они верят даже в "садоводов" из НКВД. "Дичок перестал быть дичком, садоводы исполнили свое дело",- говорится в рассказе "Возвращение" о вернувшемся с принудительных работ молодом герое. Да и сам этот перековавшийся персонаж в высшей степени характерен для литературы 1930-х годов: "А знаешь, отец,- улыбнулся Гриша,- мы горю сейчас войну объявили". Вот уж, действительно, "блаженны нищие духом"! Особенно в России. Не на них ли и атеистами ставка была сделана? На их негордыню и небрежение разумом.

Между тем чаемого "нового человека" не появилось даже на горизонте. И война была объявлена не горю, а счастью отдельной личности ради счастья тех будетлян, которых никто и никак увидеть не сможет. Жестоким парадоксом литературы тех лет как раз и является то обстоятельство, что, чем большим интеллектом наделялась изображенная в ней личность, тем неизбежнее она склонялась к самобичеванию и изгойству: "И я - урод, и счастье сотен тысяч не ближе мне пустого счастья ста",- исповедовался Борис Пастернак Борису Пильняку. Так даже у поэта с выраженным христианским мироощущением в 1930-е годы "любовь к ближнему" вытесняется вполне ницшеанской этикой "любви к дальнему".

"Новый человек" мыслился существом, произошедшим от предков, разумом одаренных далеко не в высшей степени. "Духовная нищета" для него соблазнительный проект жизнеустройства.