Российский патриотизм оформился и стал доминировать в общественном сознании после дефолта 1998 года, и Путин сумел опереться на него и использовать его, «поймав волну» народных чаяний и став их сколь угодно непривлекательным, но внятным и последовательным выразителем. Тем самым он укрепил и узаконил российский патриотизм, сделав его из враждебного государству недоразумения повседневной нормой жизни.

Однако этот патриотизм был преимущественно негати— вистским, не только рожденным, но и выражающим себя в противостоянии, в «отстраивании» от окружающего мира. Недаром наиболее удачные (а точнее, первые и последние в нашей стране удачные) выражения национальной идеи Путиным — «мочить в сортире!» и «кто нас обидел, три дня не проживет» — носили негативный, а не позитивный характер, выражали не наши содержательные ценности, а наше отличие от наших конкурентов как ценность.

Логичным было бы ожидать, что второй срок путинского президентства станет временем артикулирования и закрепления в общественном сознании наиболее важной, позитивной части национальной идеи и, таким образом, временем складывания национального мифа. Это исключительно важно, так как именно такой миф— концентрированное выражение достоинств и преимуществ страны — делает ее привлекательной для той или иной части человечества и не только объясняет, но во многом и обусловливает ее роль в общем развитии мира.

Но русский бог лукав.

Как мы знаем, этого не произошло — и, скорее всего, при действующем президенте и его соратниках, какое бы время они ни оставались у власти, уже не произойдет, и поэтому становление самосознания России, завершение артикуляции ее позитивной национальной идеи и самоидентификации в целом откладывается на неопределенное будущее.