Пролетев четверть пути, я стал замечать, что с самолетом начинает твориться что-то неладное. Он отяжелел, стал плохо слушаться рулей. Видимо, так же вели себя и другие машины. Над полями они вдруг, словно по команде, переходили на бреющий, а при подлете к лесу медленно набирали высоту.

В чем дело? Я снял крагу и протянул руку к стойке центроплана. Пальцы ощутили холодок льда. Обледенение!

Из рассказов бывалых авиаторов я знал, что из-за обледенения самолета погиб не один замечательный летчик. Теперь вот мне самому пришлось с этим столкнуться. Что будет?

В этот момент переговорное устройство донесло до меня взволнованный голос механика Васи Коновалова:

— Машина покрывается льдом. Что делать?

— Все летят и мы будем лететь!

При подходе к небольшой рощице самолеты медленно поползли вверх. Моторы работали на максимальных оборотах… Когда лесок кончился и впереди показалась равнина, я заметил торчащий из снежного сугроба хвост У-2. В нескольких метрах от него стоял, свалившись на крыло, второй самолет. Что такое? Перевел взгляд на ведущего и увидел, что эскадрилья пошла на посадку. Стал осторожно снижаться и я. Приземлился и вижу: товарищи, которые сели раньше, бегут туда, где лежат разбитые машины.

Едва самолет закончил пробег, я выскочил из кабины. От волнения забыл даже выключить зажигание. Около кустов рядом с разбитыми машинами стоял политрук Жарков. На голове у него был только белый подшлемник.

Я сразу выяснил, что случилось. Пройдя деревню, Покидышев повел звено с набором высоты, чтобы перетянуть через лес. Правый ведомый Иван Третьяков не справился с обледеневшим самолетом и оказался под хвостом у Покидышева. Чтобы не врезаться в лес, он потянул ручку на себя и винтом отрубил хвост самолету Покидышева. Машины пошли к земле…

Летчики растаскивали обломки самолетов и освобождали из-под них своих товарищей.