Жарко. Лоснятся от баранины скулы и губы. Рубахи расстегнуты. Ноги босые, желтые, как земля монгольская.

Один предложил:

— Штей бы ему…

Остудили щей. Обмакнул Афанасий Петрович палец в щи и в рот ребенку. Текут по губешкам сальные хорошие щи на рубашонку розовую, на байковое одеяло.

Не принимает. Пищит.

— Щенок умней — с пальца жрет…

— То тебе собака, то человек…

— Удумал!..

Молока коровьего в отряде нет. Думали кобыльим напоить, — кобылицы водились. Нельзя — опьяняет кумыс. Захворать может.

Разошлись среди телег, по кучкам переговаривают, обеспокоены. А среди телег Афанасий Петрович мечется, на плечах бешметишко рваный, глаза маленькие, тоже рваные. Голосок тоненький, беспокойный, ребяческий, будто само дитё бегает, жалуется.

— Как же выходит?.. Не ест ведь, мужики!.. Надо ведь, а?.. Заботьтесь, что ли, сволочи…

Стояли широкие, могучетелые с беспомощным взглядом.

— Дело бабье…

— Конешна…

— От бабы он барана съел бы…

— Вот ведь оно как.

Собрал Селиванов сход и объявил:

— Нельзя хрисьянскому пареньку, как животине пропадать. Отец-то, скажем, буржуй, а дите — как? Невинно.

Согласились мужики.

— Дите ни при чем. Невинно.

Захохотал Древесинин:

— Расти, ребя. Он вырастет у нас — на луну полетит… На россыпи.

Не рассмеялись мужики. Афанасий Петрович кулак поднял и крикнул:

— А и сука же ты беспросветная. Один в отряде издеватель!..

Потоптался он, руками помотал и вдруг закричал пронзительно:

— Корову… Надо корову ему!..

В один голос отозвались:

— Без коровы — смерть…

— Обязательно корову…

— Без коровы сгорит.

Решительно сказал Афанасий Петрович:

— Пойду я, парни, за коровами…

Озорно Древесинин перебил:

— На Иртыш, в Лебяжий?..