Помню, однажды он дал мне персик. Но все же большей частью мне было довольно грустно. Я не понимал, что значит быть Далай-ламой. Насколько я знал, я был лишь одним из многих маленьких мальчиков. Не было ничего необычного в том, что дети поступали в монастырь в самом раннем возрасте, а обращались со мной точно так же, как и со всеми другими. Самое неприятное воспоминание — об одном из моих дядей, который был монахом в Кумбуме. Однажды вечером, когда он сидел, читая молитвы, я уронил его книгу с текстами. Книга, как принято до сих пор, не была переплетена, и страницы разлетелись во все стороны. Брат моего отца схватил меня и хорошенько отшлепал. Он очень рассердился, а я был в ужасе. После этого случая меня буквально преследовало его почти черное рябое лицо и свирепые усы. Да и позже, когда мне доводилось встречать его, я очень пугался.

Когда стало ясно, что в конце концов я вновь окажусь с родителями и мы вместе отправимся в Лхасу, я стал смотреть на будущее с большим воодушевлением. Как и всякий ребенок, я дрожал от восторга, предвкушая путешествие. Ждать, однако, пришлось около восемнадцати месяцев, потому что Ма Буфэн за разрешение взять меня в Лхасу затребовал большой выкуп. Получив его, он потребовал еще больше, но желаемого не достиг. Таким образом, я поехал в столицу только летом 1939 года.

Когда этот великий день наконец наступил, что случилось спустя неделю после моего четвертого дня рождения, я был преисполнен радости и оптимизма. Отряд собрался большой. В него входили, кроме моих родителей и брата Лобсан Самтэна, члены поисковой группы и какое-то количество паломников. Было еще несколько сопровождающих правительственных чиновников, а также масса погонщиков и проводников. Эти люди всю свою жизнь обслуживали караванные пути Тибета и были незаменимы во всяком долгом путешествии. Они точно знали, где переправиться через реки и сколько времени занимают переходы через горные перевалы.