Сама Потала была не только дворцом. В ее стенах находились не только правительственные учреждения и бесчисленные кладовые, но и монастырь Намгьел (что означает "Победоносный") с 175 монахами и множеством молитвенных помещений, а также школа для молодых монахов, которым предстояло занять должности в "Цэдрунге".

Мне, ребенку, предоставили личную спальню Великого Далай-ламы Пятого, находившуюся на седьмом (верхнем) этаже. Она была ужасно холодная и сумрачная, и я сомневаюсь, чтобы ею пользовались со времен Пятого Далай-ламы. В ней все было древним и обветшавшим, а за драпировками, свисавшими вдоль всех четырех стен, лежали скопления многовековой пыли. В одном конце комнаты стоял алтарь. На нем помещались небольшие масляные светильники (чашки с прогорклым маслом "дри", куда вставляется фитиль) и тарелочки с едой и водой, поставленные в подношение Буддам. Каждый день они опустошались мышами. Я очень полюбил этих маленьких тварей. Они были такие красивые и совершенно не боялись, поглощая свое ежедневное пропитание. Ночью, лежа в постели, я слышал, как эти мои товарищи бегали туда-сюда. Иногда они забирались на мою кровать. Помимо алтаря, это был единственный крупный предмет обстановки в моей комнате. Кровать представляла собой большой деревянный ящик, наполненный подушками и окруженный длинными красными занавесями. Мыши вскарабкивались и на них, и их моча капала на одеяло, под которым я лежал, свернувшись калачиком.

Моя повседневная жизнь была одинакова и в Потале, и в Норбулингке, хотя в последней распорядок дня передвигался на час раньше, поскольку дни летом длиннее. Но это не составляло проблемы. Мне никогда не нравилось вставать после восхода солнца. Помню, однажды я проспал и, встав, обнаружил, что Лобсан Самтэн уже играет во дворе. Я очень рассердился.

В Потале я обычно вставал около шести часов утра. После одевания примерно час отводился на молитвы и медитацию. Затем в начале восьмого приносили завтрак.