— Но у меня же отпуск, — возмутился Ку-ропаткин.

Он не принял всерьез слова начальника, скорее всего, тот забыл, что следователю пора хотя бы раз за столько лет отдохнуть в июле, а не в декабре йлй апреле.

Но начальник не стукнул себя по лбу, не крякнул от досады, как он это всегда делал. И даже не повернулся к следователю. Это был плохой знак, лучше бы он заорал и стукнул ку-14 лаком по столу, А то, что начальник по-прежнему смотрит на вентилятор, означало только одно: начальник все понимает, й ему просто стыдно смотреть в глаза Куропаткйну.

— Маркин на больничном, — сухо сказал он, все так же не поворачиваясь к следователю, — а Горщйков завален делами по уши. На нем висит изнасилование, два ограбления и несколько разбойных нападений. Повесить на него еще и убийство я не могу. Остаешься только ты…

— Маркин постоянно на больничном, — вспылил Куропаткин, — зачем только вы его держите!

Начальник, толстяк по имени Николай Николаевич, или просто Ник Ник, почти как Ниф-Ниф, наконец повернулся к следователю и с укором взглянул в его глаза, напоминая одним взглядом, что Маркину уже за шестьдесят, сердце пошаливает и другие старческие болячки напоминают о себе. И разве он против, чтобы в его отделении были крепкие и здоровые следователи? Только где они?!

Куропаткин вздохнул и вышел из кабинета. Ему предстояло вести тяжелый разговор с женой и лицезреть заплаканное личико сына, который уже мечтал об их питерской рыбалке.

Выходных дней у него почти не было. Он не привык работать четко по графику: строго до шести вечера, кроме субботы и воскресенья. Свидетели тоже работали и оказывались дома как раз или поздно вечером, или в субботу. Материалов было так много, что он не успевал читать их в рабочее время, а оставить на понедельник не мог, вследствие чего брал работу на дом. Поэтому отпуск — это был единственный шанс отдохнуть. И вот теперь этот шанс уплывал из-под носа вместе с расположением жены и уважением сына.