Я учинила еще один скандал, но друзья, состроив обиженные мины, притворились, будто не понимают, отчего я бешусь. Тогда я поняла, что с наскоку эту проблему не одолеть, и принялась думать. Через неделю напряженных раздумий до меня дошло, что, пока не известен побудительный мотив такого поведения моих мучителей, искать выход бесполезно.

Следующую неделю я всеми правдами и неправдами вытягивала из них ответ на вопрос: чем им не по душе Селезнев? Я и спрашивала их в лоб, и пытала исподволь, я беседовала с ними поодиночке и всем скопом - безрезультатно. Все четверо старательно уходили от ответа. В конце концов я сдалась и решила не торопить события. Если мул упрется, его не сдвинешь. Не желают общаться с Селезневым - их дело. Мне же капитан был глубоко симпатичен, и отказываться от приятного знакомства я не собиралась.

Казалось бы, инцидент исчерпан, можно по-прежнему встречаться с друзьями по пятницам за бриджем и в остальные дни, когда им будет охота меня видеть, а с Селезневым в промежутках, и все довольны. Как же, разбежалась!

Дней через десять после принятия столь мудрого решения я начала замечать, что отношения в компании неуловимо изменились. В них вкралась какая-то официальность, чего наша совместная биография еще не знала. Я попыталась уверить себя, что это мне мерещится, но когда Прошка - тип вполне бесцеремонный - позвонил мне и вежливо поинтересовался, не могу ли я завтра уделить ему часок-другой своего драгоценного времени, сомнения отпали. За последние сто лет Прошка ни разу не соизволил уведомить меня о своем визите заранее, не говоря уже об испрашивании разрешения. Вывод очевиден - мне поставили ультиматум: либо я рву все связи с Селезневым, либо отношения с друзьями приобретают характер светского общения.