Но подобные разбирательства касались только рядовых нацистов. Верхушка, как правило, была неподсудна. Герман Раушнинг, один из первых национал-социалистических диссидентов, в своих воспоминаниях подчеркивал, что в партии существовало две модели поведения. То, что навязывалось массам, вовсе не было обязательным для нацистской верхушки. Она не была подчинена ни политическим, ни идеологическим, ни моральным принципам. Она подчинялась только фюреру, руководствуясь лишь соображениями «борьбы компетенций», той возни, которая неустанно шла за кулисами Третьего рейха.

Как-то Геббельс обрушился с саркастической речью на реакционные моральные установки «старомодных людей». Гитлер в одной из застольных бесед подхватил эту мысль: «Я ненавижу ханжество и морализаторство. Что они сделали для нашей борьбы? Эти понятия присущи реакционным старухам наподобие Гугенберга, который только лишь и может, что констатировать омоложение нации, прибегая к взглядам добродетельных обычаев и строгости. Наше восстание не имеет ничего общего с буржуазной моралью. Я не буду мешать нашим молодым людям только потому, что это не нравится пожилым церковным курицам. Мои парни не ангелы, и никогда такими не станут. Но они куда лучше сусальных героев из „Лиги достоинства“. Я не собираюсь стоять у них за спиной и совать нос в их частную жизнь. Наша партия не имеет никакого отношения к торжественным заявлениям о моральном возрождении нации, основанном на многовековых традициях нашего государства».

К счастью или к сожалению, пастор Адольф Сельман не слышал этой реплики. Он был лидером «Западногерманского этического союза». Адольф Сельман видел фюрера и его партию совершенно в другом свете: «Он изменил многие вещи в Германии. Из общественной жизни исчезли весь хлам и грязь. Улицы наших городов стали чистыми. Проституция, свившая свое гнездо в крупных и мелких городах – изжита. Правительство занялось демографической политикой в самом лучшем значении этого слова».