- Насчет тоски, Леша... - начинает Лапшин.

- Несем! - безапелляционно заявляет Пахомов. - Как по кладбищу топаем, торчат эти трубы как надгробия - и ни огонька. Несем!

- Знаешь, после сарая мне стало страшновато... - Лапшин засопел трубкой. А тебе?

- Если откровенно, тоже не по себе было, - отвечает Коншин.

На вторую ночь марша свернули они с большака на время, и деревеньки попадаться стали, немцем не тронутые, живые, с дымком из труб, с протоптанными тропками. В одной из них увидели ребята свет в сарае и решили зайти на минуту - искурить в тепле по цигарке. Открыл Коншин дверь и... Огромный полуразрушенный сарай был забит лежащими на полу ранеными. В середине раскаленная докрасна печь. Малиново шел от нее свет и кроваво падал на людей. У печурки - женщина в военной форме, либо врач, либо фельдшер.

- Чего вам? - подняла она голову.

- Извините... мы не знали, - смущенно пролепетал Лапшин. - Хотели погреться... покурить...

- Тут нельзя курить, - устало сказала женщина. - Раненые...

В углу кто-то застонал, и она пошла к нему. Коншин тихо прикрыл дверь. Руки играли, да так, что долго не мог свернуть самокрутку.

- Что же это т-а-к-о-е? - зазаикался Илья. - Раненые - и-и-и в с-а-р-а-е, н-а п-о-л-у... Леша, как же это так?

Коншин выдавил улыбку. Недоумение Ильи было трогательно и жалко. Он похлопал его по плечу:

- Ничего, Илюша... Запоминай. Потом опишешь.

В тридцать девятом забрали Лапшина с первого курса Литературного. Да и всех ребят забрали в тот год из институтов, кто годен был к армейской службе. Остались девушки без ребят.

И у Коншина после этого сарая с ранеными зависла в сердце тяжесть и долго не отпускала. Неотвязно мучила мысль, что, может, и им вот так же придется валяться где-то...

Как началась война, предчувствия ворвались в души тех, для кого она должна стать судьбой...