— Не думаю, что ирландские власти примут меня с распростертыми объятиями.

— Сейчас вас, конечно, ищут, но через десять дней напрочь забудут. А уж в Ирландию может приехать кто угодно. В основном из Ирландии уезжают, знаете ли. Вы можете вернуться.

Тут до меня дошло, что она надушилась. Раньше, когда мы сидели вчетвером, она обходилась без духов.

— Вы католик, Ивен?

— Нет.

— Тогда протестант?

— Нет, я вообще не религиозный человек.

— То есть если бы вы захотели, то могли бы стать католиком?

— Если бы захотел.

— Понятно.

— Когда-то я думал об этом. Один мой близкий друг, священник, проявил героические усилия, стараясь обратить меня в свою веру. Не получилось.

— Но это не значит, что не получится и в другой раз, не так ли?

— Ну, не знаю...

Она положила руку на мою.

— Вы можете вернуться в Ирландию. Я не говорю, вернетесь или нет, но можете. И вы можете стать католиком, — щечки ее порозовели. — Это все равно грех, но не такой уж страшный, знаете ли. Если я пойду на исповедь к отцу Дали, а не к отцу О'Нейллу, он не будет очень уж корить меня. Ах, Нора, что ты такое несешь! Говорить об исповеди и покаянии до того, как согрешить! Разве это не грех?

Мы поцеловались. Она удовлетворенно вздохнула, положила голову мне на грудь. Я пробежался рукой по ее черным волосам. Она подняла голову, наши взгляды встретились.

— Солгите мне, Ивен.

— Возможно, я вернусь в Ирландию, приеду в Крум.

— Хорошо!

— И, возможно, да поможет мне Бог, я найду здесь свою веру.

— Какой вы сладкоголосый лгун. Еще одна ложь. Кого вы любите?

— Я люблю тебя, Нора.

Через люк мы тихонько забрались в мое гнездышко под крышей. Я затащил лестницу, поднял люк, закрепил его палкой. Никто нас не услышит, заверила она меня. Отец и брат спят как убитые, а стены практически не пропускают звука.