Политические реакционеры, либеральные краснобаи, упрямые староверы, - кто только не пытался сделать из Пушкина строгую гувернантку при дурно воспитанной молодой литературе. Пушкиным стали пугать и запугивать, а для этого нужно было раньше всего пригладить, дистиллировать, выхолостить самого Пушкина, перекрестить его в благочестивого охранителя старозаветных традиций, который видел смысл своей жизни и своего труда не в том, что восславил свободу в жестокий век, но всего лишь "был полезен" прелестью стихов, как сказано было в фальсифицированной Жуковским надписи на Опекушинском монументе.

Русские революционные поэты страстно восставали против казенной лжи, бесспорно повлиявшей и на старую академическую науку.

Александр Блок, призывая в январе 1918 года "всем телом, всем сердцем, всем сознанием слушать Революцию", не случайно вспомнил в числе пошлостей, которые в старом мире "похрюкивали в семье и школе", и такие благонамеренные прописи: "Пушкин - наша национальная гордость", "Пушкин обожал царя", "Человечество движется по пути прогресса, а Пушкин воспевал женские ножки" (статья "Интеллигенция и Революция"). А три года спустя Блок произнес свою прощальную - вдохновенную и трагическую - речь о Пушкине, в которой поклялся его "веселым именем" в простых и непреложных истинах,- напомнить же их всегда полезно: "Никаких особенных искусств не имеется; не следует давать имя искусства тому, что называется не так; для того чтобы создавать произведения искусства, надо уметь это делать".

В этой же речи содержался призыв обратиться к Пушкину-поэту: "Мы, знаем Пушкина-человека, Пушкина - друга монархии, Пушкина - друга декабристов. Все это бледнеет перед одним: "Пушкин - поэт". Для такой оговорки у Блока были серьезные основания. Изучение Пушкина в начале нашего века настолько разрослось, что превратилось в особую отрасль цехового литературоведения. Но при зтом оно все больше мельчало, почти целиком уходило в дебри биографии и быта.