Горенштейн удивительным образом сплавляет воедино высокий библейский стиль и низкую городскую, бытовую стилистику. Отсюда рождается особая музыка романа - виолончельная мелодия, полная муки и красоты, преодолевающей безобразие убогой советской действительности, унижающей человеческое достоинство. "Вечерело, но не было здесь вечерней тишины, какая случается зимой в поле при заходе солнца. В шуме и реве авиамоторов опускалось оно, в дрожании морозного воздуха. И увидел Дан опять меч, который тогда рассек над окровавленным морем кровавые тучи..." Сравним это описание с описанием толпы, принявшей Дана за мелкого воришку: "Народ смотрел на Дана с веселой ненавистью, как смотрят обычно на слабых врагов", - сравним, чтобы представить диапазон авторских возможностей. Но загадка мощи горенштейновского романа отнюдь не в стиле, вернее, не только в стиле. Загадка этой мощи - в рыдании, в плаче автора над неудержимой страстью своего героя, Дана, Дана Яковлевича, к русской женщине, олицетворяющей Россию, - любовью, плодоносящей разными плодами, и горькими, и ядовитыми, и прекрасными.
Неудержимой страстью - и неудержимой ненавистью со стороны. Постоянным, неизменным, угрюмым, сумрачным призраком сопровождает Дана не народ, нет, - иначе женщин Дана придется из народа исключить, - а подлость, гнездящаяся внутри народонаселения. (Впрочем, подлость эта не имеет исключений во всем, даже в так называемом цивилизованном мире, - просто там ей поставлены ограничения - увы, уже после Освенцима.) Фридрих Горенштейн пишет о невероятных страданиях, через которые проходила Россия в XX веке. Искалеченные физически люди часто были искалечены и морально. Автор - как и Дан - никого из моральных калек и инвалидов не оправдывает, но жалость к ним - после всех бед и несчастий - явно испытывает.