«Дети, дети. У них и любовь и ненависть — все перемешано. Сейчас ребенок тебя любит, а через минуту — ненавидит. Странный народ дети. Забывают ли они, прощают ли в конце концов шлепки, и подзатыльники, и резкие слова когда им велишь — делай то, не делай этого? Как знать… Может быть, ничего нельзя ни забыть, ни простить тем, у кого над тобой власть, — большим, непонятливым и непреклонным?» Эти мысли приходят взрослой героине рассказа «Урочный час» в тот момент, когда уже ничего невозможно изменить. Поздно понимают родители Питера и Венди («Вельд»), какую страшную ошибку они совершили, отгородившись от детей превосходными игрушками, а в результате добились того, что детская комната стала им дороже родителей.

Казалось бы, вывод очевиден: взрослому человеку непросто попасть во внутренний мир детей, а попытки проломиться сквозь стенку обречены на провал; надо обладать незаурядным талантом, чтобы понять ребенка. Однако до дна рассказов Брэдбери мы еще не добрались. Проблема «несоприкосновения» мира детей и мира взрослых — это лишь поверхностный слой художественного обобщения, на самом деле писатель смотрит глубже.

Как просто было бы определить мировоззрение Питера, Венди и Мышки (героини «Урочного часа») одним словом — патология. Мол, писатель изобличает болезненные выверты детской психики, порожденные взрослым бездушием. Однако все куда серьезнее. Детство в этих и многих других произведениях Брэдбери — лишь маска, необходимая писателю, чтобы ярче и образнее показать противоречия мира взрослых. Дети не потому стали такими, что их воспитание страдало изъянами, не потому, что их «не поняли», а потому, что таковы — морально ущербны — отношения между взрослыми, потому что такова — антигуманна, — окружающая их среда. Именно в этом — пафос Брэдбери-обличителя, избравшего тему детства в качестве приема для социальной критики буржуазного общества.

А теперь вернемся к проблеме неконтактности взрослых и детей.