Глядя в гордую мальчишескую спину, Саша и впрямь чувствовал себя виноватым. До слез жалел и эту гордую спину, и худую, в нестриженных волосах шею, и противоестественную мужскую суровость своего бывшего оруженосца, пацаненка, дружка.

- Его третьи сутки ждут, а он с инвалидами пьет! - Алик бурчал, не поворачивая головы, но Саша слышал его.

- На полчаса задержался, а крику-то! Матери все равно дома нет.

- А мы? Нас ты за людей не считаешь? Где три дня пропадал?

- Ты почему на меня кричишь? - Саша обиделся вдруг, поставил чемодан на землю, сел на него. - Никуда я с тобой не пойду.

Алик обернулся, увидел горестную фигуру героя войны.

- Извини меня, Саша. Я - дурак.

Помолчали. Один - стоя, другой - сидя.

- Мать когда должна быть?

- Знаешь, как теперь поезда ходят. А она сейчас в бригаде Москва-Владивосток.

- А твои где все?

- Мама на работе, Ларка в Мытищах, в госпитале на практике, а отец на своей стройке в Балашихе.

- Дела... - Саша поднялся с чемодана. - Пошли, что ли?

Покоем стояли три двухэтажных стандартных дома. Дом два по Малокоптевскому, дом два "а" и два "б". Алик и Саша вошли внутрь покоя. От котельной, в которой была и прачечная, навстречу им шла чистенькая и бодрая старушка с тяжелым тазом в руках.

- Евдокия Дмитриевна, живая! - удивился Саша.

- Живая, Санек, живая! - весело подтвердила факт своего существования старушка.

- Ты живая, а какие парни в земле неживые лежат!

- Огорчаешься, значит, что я не померла?

- Что ты, Евдокия Дмитриевна. Парней тех мертвых жалко.

Старушка поджала губы и ушла, недовольная и Сашей, и Аликом, и собой.

Мать честная, ничего не изменилось! И Евдокия Дмитриевна, и дома, и котельная, и кривая старая береза посреди двора - все как было. Только прутья кустарников под окнами стали длиннее.

- Пошли в дом, - предложил Алик.