В этот день мне уже стало не до новых слов, все мои мысли были заняты только одним, шестьсот девятнадцатым словом в моей коллекции,-- радиация. Оно держало меня, тревожило чем-то, и я все силился понять, почему оно так знакомо мне, что связано у меня с этим знаком.

И тогда ко мне стала возвращаться память... Нет, пожалуй, не возвращаться: я ее вызывал. И когда что-то приходило, я мог описывать словами те извлеченные из глубин мозга образы.

...все черное. Сникшие голые деревья, черные травы, мертвенно-мутная вода. Горящие дома, горящие машины, тлеющие трупы... Странное пятно на асфальте, словно кто-то обводил контуры лежащего человека. Женская нога, обутая в кокетливую туфельку лежит на обломках. Так вот, отдельно, сама по себе, как принадлежность, как сменная часть тела. Мимо тенью движется собака, бритая наголо. Кому нужно было брить ее?.. Небо не видно, что-то серое и плотное висит низко над руинами. Но и руины тут же скрылись за пылью, поднятой бешеным ветром. И вот осталась только пыльная мгла и звенящая тишина...

Я рассказал сержанту об этом жутковатом видении. Он дыхнул на меня свежим спиртовым запахом, сказав: "Ну и дерьмовые же сны тебе снятся."

-- Я не спал, я это вспомнил,-- сказал я.

Сержант какое-то время изучал меня маленькими хмельными глазками, шмыгал носом в склеротических прожилках, потом сказал:

-- Слушай-ка, парень, а не война ли там уже? Может, тебя с корабля какого уничтоженного занесло на мой остров? Не помнишь?-- Я сказал, что не помню.-- Как же это я сразу не подумал?!--Он длинно и вычурно выругался.-Надо было хотя бы приемник послушать, а я уже забыл, когда включал его.

Он вдруг сорвался с места и резво припустил к диспетчерской.

Я направился было за ним, но подошли Пэгги и Мэгги: их заинтересовало, с чего это в сержанте прыть такая появилась. И пока я рассказывал, девицы шалели прямо на глазах: лица их вытягивались, глаза округлялись и стекленели. И не дослушав меня, они помчались к диспетчерской. За ними с лаем кинулся пес.