участие студенток в стремлениях политически компрометированных лиц, а с другой, — открыто, что нравы этих ученых женщин, во время тесного общения их с людьми науки, получили такое оригинальное развитие, что женская скромность, для охранения которой столь желанны были женщины-врачи, едва ли сочла бы возможным совещаться с теми женщинами-врачами, какие должны были выйти из этих студенток, получивших известность у высшего правительства и даже городской полиции. Истинный вид дела был такой.

Тогда, когда это обнаружилось, правительство по своим собственным соображениям, основанным на результатах формальных следствий (которые, к счастию многих женских лиц, во всей своей подробности не оглашены), нашло нужным закрыть женщинам вход в Военно-медицинскую академию и, не спрашивая на это никакого согласия у общества, вход этот закрыло.

Такая решительная мера правительства, вызванная прикосновенностью одних медицинских студенток к делам, всего менее относящимся к медицинской науке, и оригинальным отношением других из них к законам общественной нравственности, коснулась огулом всех женщин, учившихся вместе со студентами, и не обошла и тех из них, которые были никаким обвинениям непричастны.

В числе этих безвинно понесших на себе всю строгость вызванной огульной меры была и получившая ныне в Швейцарии медицинскую степень девица Суслова, которая оставалась в академии, если не ошибаемся, долее всех прочих своих сверстниц и умела вести себя умнее других. О ней говорили, что она учится. От нее все ее близко знавшие всегда ожидали прока, и теперь, после сделанного профессором Сеченовым заявления, можно надеяться, что возбуждаемые ею некогда надежды не обмануты. Мы говорим, что они не обмануты, потому что не имеем пока никаких причин думать, чтобы, получив медицинскую степень в заграничном университете, г-жа Суслова не в силах была доказать действительности своих знаний и дома, в России.

V