Следовательно, меру, имевшую свое приложение к делу наших медицинских студенток, даже никак нельзя назвать жестокою. А в то же время совершенно понятно, что и требовать или желать ослабления ее — значило бы то же самое, что желать уничтожения существующего правительства и подчинения общественных нравов кодексу нравственности студенток. Это, в переводе на более точный язык, значит то же самое, что желать, чтобы правительство и общество сами покровительствовали элементам своего собственного разложения.

Правительство наше, к чести своей, с некоторого времени в подобных вопросах действовало с достойною твердостью, которой можно ему пожелать и во всех других вопросах. Оно не давалось на либеральные ловушки, когда ему говорили вздор хотя бы и ученые, но не основательные люди; оно не останавливалось перед разглагольствованием, что упразднение мятежных кляшторов в Польше и Западном крае равняется гонениям на исповедание римско-католической религии, и нынче не может поверить, что выселение из академических аудиторий не умевших вести себя там с должным достоинством женщин равняется противодействию русским женщинам учиться и наукою добывать себе честный кусок хлеба. Все это вздор, и мы несколько ниже сего надеемся показать, что это вздор. Правительство наше нимало не смотрит враждебно на женскую науку, нимало не вооружается против женских прав и не позволяет опередить себя в свободе отношений к этому делу ни одному из просвещеннейших современных правительств, а если кто виноват, что женщинам у нас нынче еще нет возможности учиться медицине и другим высшим наукам, в которых они желали бы себя специализировать, то в этом виноваты наши специалисты по женской части, обратившие хлопоты об образовании женщин себе в недостойную забаву. Правительство же не захотело иметь разврата в заведениях, устроенных для образования, — и оно поступило прекрасно.