До четырнадцати лет, когда здоровье Дугласа окрепло, он приезжал к нам в Холипорт обычно не больше чем на неделю, и теперь наступила его очередь завидовать мне: он уезжал дышать свежим морским воздухом, а я оставался ездить верхом на пони.

На школу я смотрел как на несносную помеху серьезной деловой жизни, а долгие часы, проведенные за арифметикой и историей, считал напрасной тратой времени. Каждый день я упрашивал родителей разрешить мне остаться дома. Отец вообще не обращал внимания, хожу я в школу или нет, и только благодаря твердости мамы я все же время от времени появлялся на уроках. Упрямством и главным образом хитростью мне удавалось дня два в неделю оставаться дома, кроме, естественно, субботы и воскресенья.

Ни Дуглас, ни я никогда не брали официальных уроков верховой езды. Мы сами постепенно набирались опыта и учились на ошибках. Иногда отец издали кричал:

— Дик, спрячь локти. — Или: — Сиди прямо, мальчик, выпрями спину.

Но чаще мы прислушивались к берейтору, когда он учил других детей, и следовали его советам.

Мы с Дугласом познакомились с таким количеством животных, что вскоре уже могли судить, подходит этот пони для верховой езды или нет. И нам казалось вполне естественным исправлять ошибки тех пони, какие попадали в руки. В семь-восемь лет я учил плохих пони тому, чему хорошие пони уже научили меня.

Сначала робко, а потом все более уверенно мы учили жеребят пони ходить собранно, не выбрасывать ноги по сторонам; если малыш начинал нервничать, успокаивали его ласковыми словами, учили разным трюкам. И постепенно получилось так, что, когда во двор приводили новых животных, отец говорил:

— Дуглас, проскачи-ка на этом, посмотри, на что он годится. — А иногда: — Дик, погляди, что делать с этой старой клячей?

Мы очень гордились, когда берейтор просил нас поупражняться с его учениками, если у них что-то не получалось, или научить их, как заставить пони прыгать.