На лестнице послышались размеренные шаги, и минутой позже в комнату вошел высокий, полный, седоусый и торжественно благопристойный Господин. Тяжелые черты его лица и важная осанка без слов рассказывали его биографию. Все -- от гетр до золотых его очков -- провозглашало, что перед вами консерватор, верный сын церкви, честный гражданин, здравомыслящий и в высшей степени приличный. Но необыденное происшествие, как видно, возмутило его прирожденное спокойствие и напоминало о себе взъерошенной прической, горящими сердитыми щеками и всей его беспокойной, возбужденной манерой. Он немедленно приступил к делу.

-- Со мной произошел очень странный и неприятный случай, мистер Холмс, -- сказал он. -- Никогда за всю свою жизнь я не попадал в такое положение. Такое... непристойное, оскорбительное. Я вынужден настаивать на каком-то разъяснении. -- Он сердито отдувался и пыхтел.

-- Садитесь, мистер Скотт-Эклс, прошу, -- сказал успокоительно Холмс. -- Прежде всего позвольте спросить, почему вообще вы обратились ко мне?

-- Понимаете, сэр, дело тут явно такое, что полиции оно не касается; и все же, когда вы узнаете все факты, вы, конечно, согласитесь, что я не мог оставить это так, как есть. На частных сыщиков, как на известную категорию, я смотрю неодобрительно, но тем не менее все, что я слышал о вас...

-- Ясно. А во-вторых, почему вы не пришли ко мне сразу же?

-- Позвольте, как вас понять?

Холмс поглядел на часы.

-- Сейчас четверть третьего, -- сказал он. -- Ваша телеграмма была отправлена в час дня. Между тем, посмотрев на вашу одежду и на весь ваш туалет, каждый скажет, что нелады у вас начались с первой же минуты пробуждения.