Я служил, конечно, в армии, но это ведь совсем другая жизнь, гораздо более рутинная. А после войны действительно нельзя встроиться в нормальное существование — прежде всего потому, что там все происходит гораздо быстрее. У нас и говорит один персонаж, Фидель: до войны жил двадцать лет — ничего не помню. На войне был полгода — помню каждый день. И любовь тоже очень быстрая, полуслучайная, потому что все может кончиться вот сейчас, — это, конечно, придает почти невыносимую остроту всем чувствам.

Лично мне кажется, что вернуться к жене после современной войны даже труднее, чем после Отечественной, — потому что с той человек приходил с сознанием своей правоты, ему было чем жить, а с этой он приходит просто со снятыми табу и с совершенно новым представлением о себе. Он ведь и не подозревал, на что способен. И жить после этого, как раньше, — кто же сможет?

[Дмитрий Быков:]

— У меня есть ощущение, что большинство из нас — живших во времена перемен — тоже подспудно не приемлет стабилизации.

[Александр Миндадзе:]

— Ну а как же! Тем более, что вы скоро увидите эту стабилизацию. Мы получим жизнь куда более тоталитарную, а главное — куда более пошлую, чем до всех этих пертурбаций последнего времени. С пресловутым Ермашом, закрывавшим и резавшим картины, можно было спорить. Это был человек, восприимчивый к аргументации художника, чувствовавший подспудную неправоту перед ним… Посмотрю я, как вы поспорите с Эрнстом! Да и не в нем, собственно, дело, — пришла генерация людей, совершенно неспособных сомневаться и меньше всего озабоченных проблемами искусства. Так что если кто-то тоскует по временам инфляции, путчей и локальных войн — в этом нет ничего удивительного. В это время человек стоил того, чего стоил.

[Дмитрий Быков:]

— У вас дебютировала прелестная Чулпан Хаматова. Если бы у меня на картине работало такое существо, я бы — при всей удачности своего брака — обязательно как-то… в платоническом смысле, конечно…