На самом деле всё просто. И с неоконсерваторами тоже. Они страшно боятся жизни, стремятся всё сделать понятным, ибо не переносят непонятного, и выходят из себя только тогда, когда ощущают всю меру своей некомпетентности перед лицом жизни-как-она-есть. У них мания — держать всё под контролем; и Йоханссон никогда не теряет самообладания на съёмочной площалке. Из себя она вышла единственный раз, когда снималась в лучшей покамест своей картине — в камерных «Трудностях перевода» Софии Копполы. Она отлично делает всё, что ей говорят, но когда не говорят — перестаёт что-либо понимать. Она бродила по номеру, красила ногти, мыла волосы, ела, смотрела телевизор, камера всё это фиксировала. Наконец Йоханссон взорвалась: «Какого чёрта я должна делать?! Кто-нибудь вообще объяснит мне, что мы снимаем?». Коппола спокойно объяснила: мы как раз и снимаем про женщину, которая не знает, что делать. В результате они сняли действительно отличное кино. Самое ценное в нём — растерянность.

Йоханссон работает так много именно потому, что ни в чём не уверена. Она не позволяет себе расслабиться ни на мгновение — тёмный хаос скандинавской души, одержимой поисками смысла, засосёт её мгновенно. Она трахается много и с увлечением, делая всё, чтобы не случилось настоящей любви. Потому что настоящая любовь — когда хорошо и в постели, и потрепаться, и пресловутый стимул для развития отношений образуется сам собой, — немедленно выбьет её из колеи и сделает зависимой от всего и вся. А этого она вынести не может. Неоконсерватор тоже всё время что-то делает — в Ираке воюет, Иран инспектирует, с терроризмом борется… Потому что внутри у него хаос, безумие, и все его рациональные конструкции бессильны перед действительностью.