В случае Балабанова, однако, я поостерегся бы отождествлять мрачность и правду: Балабанов принадлежит к немногочисленным, но неизменно мощным художникам, которых волнует не художественная достоверность, а собственный внутренний ад. С ним он и пытается справиться, используя в качестве предлога то проблемы русского национального самосознания (оба «Брата»), то мотивы русского модерна («Про уродов и людей», «Трофим»), то классику абсурда («Счастливые дни» по Беккету и «Замок» по Кафке).

Таким художником, кстати, был и Пазолини — не называть же «Сало, или 120 дней Содома» антифашистской картиной. Там, впрочем, случай более откровенный — автор явно удовлетворяет собственные страсти, далеко не эстетического свойства, используя антифашистский пафос в качестве прикрытия, этически довольно сомнительного. Можно сколько угодно философствовать о том, что Пазолини в своей драме анализирует природу насилия, — но, как заметил Толстой по поводу купринской «Ямы», «сколько бы он ни возмущался, видно, что описывая — он наслаждается, и от человека со вкусом скрыть это нельзя». Балабанов, конечно, не наслаждается — если в «Сало» полно красиво снятого насилия, то у Балабанова оно почти всегда омерзительно, грубо, отталкивающе. В «Жмурках» есть чуть не пятиминутный эпизод с извлечением пули — эпизод подозрительно серьезный, выламывающийся даже из стилистики черной комедии: Алексей Панин предлагал режиссеру изобразить все требуемое страдание лицом, но тот настоял на долгой, натуралистической, кровавой сцене. Балабанов — подобно, скажем, Ханеке в «Забавных играх» — испытывает зрителя на выносливость и попутно делает соучастником зла, потому что всю жизнь, кажется, ищет ответ на единственный вопрос: где предел насилия и где та сила, которая его остановит? Есть ли на свете что-нибудь, способное выдержать столкновение с абсолютным злом и противостоять ему? Пока Балабанов ничего такого не обнаружил и не выдумал. В общем, ему не позавидуешь. Только в «Грузе 200» забрезжила как будто надежда.