Между рамами окна  В синей мисочке котлеты  Основательно подъеты —  Замелькала синька дна. Керосин в железной фляге  С жирной пробкой из бумаги  Гулко-гулко бултыхнул:  Стало мало, вот и гул.  В коробке остатки спичек  Загремели пустотой.  Полинял практичный ситчик…  Что творится? Жизнь, постой!  Жизнь! Ведь не было износу!  Жизнь! Ведь не было изводу! …Мама курит папиросу,  Нескончаемую сроду,  И на юбку пепел сеет,  И чуть слышно отвечает:  — А у нас вот не скудеет!  А у нас вот не мельчает! —   Фляга в целости застыла,  Керосина не убудет, —   Все здесь будет так, как было,  Все здесь было так, как будет. Но от спички нашей вечной, От немеркнущего ситца —  В край скудеющий, беспечный  Невозможно отпроситься.

В этом вся Слепакова: от зоркости, пристальности, изобразительной точности — внезапный переход, метафизическая дерзость; и последние — крошечные, еле уловимые — детали быта стали-таки первыми, переведены в иной план. Мир Слепаковой настолько узнаваем, что, кажется, исчезни завтра Петроградская — или по крайней мере ее родная Большая Зеленина, — и по слепаковской книге можно будет ее восстановить: по «Праздничному пути» и «Утреннему пути», по «Семейной небыли» и «Окну на Гатчинской улице». Эта пристальность на протяжении всей слепаковской жизни в литературе ей не изменяла — она точна и пластична в стихах, прозе, драматургии. В остальном ее поэтика существенно менялась.