Лопата и вилы снова скрестились. На этот раз Лаймен со всей силы ударил по вилам. Он обладал чудовищной силой и, кроме того, имел привычку обращаться с этими орудиями. Калон выглядел неуклюже и понял, что если поединок затянется, ему не сдобровать.

Он запустил вилы в фермера и попал в цель. Двое зубьев погрузились в шею фермера. Лаймен выпустил лопату из рук и поднес их к шее, покачнулся и рухнул на землю, увлекая за собой вилы. Он смотрел на Калона своими вытаращенными, мертвыми глазами.

Калон тяжело дышал, опершись на тележку. На месте Лаймена мог быть и он сам. Нагнувшись, подобрал свой пистолет. Затем подошел к фермеру и дернул за вилы. Ему пришлось опереться ногой о грудь Лаймена. При виде потока черной крови, брызнувшей из раны, Калона передернуло.

Он забросил орудие в угол, засыпал тело соломой, полил сверху керосином и бросил на него лампу.

Затем он быстро вышел из ангара.

Он был на полпути к дороге, когда ангар озарился пламенем. Еще один несчастный случай.

Калон сел в машину, опустив голову на руль. Сидя на заднем сиденье, Эльза не осмеливалась вымолвить ни единого слова.

Только когда они уже поъезжали к Нойштрелицу, он закурил первую сигарету.

Припарковав машину неподалеку от отеля, в котором остановился незнакомец из Западного Берлина, которого фермер назвал Гельмутом Дауном, Калон посмотрел на себя в зеркало. У него был усталый вид, черты небритого лица осунулись. К этому можно было добавить промокшую одежду с разорванным рукавом.

Его вид мог справедливо вызвать подозрения у самого доверчивого швейцара в мире. Ему было холодно, он хотел есть и ненавидел весь белый свет.

Эльза положила руку на его плечо:

— Николя…

— Оставьте меня в покое! — процедил он.