Маша Столыпина кинулась к окну, чтобы прыгнуть на крышу нижнего балкона и перебраться в кабинет Петра Аркадьевича. Ее остановил Казимир, слуга, взял обеими руками за талию и отодвинул в сторону.
Тут она увидела мать с белой от известки головой.
– Ты жива, – сказала мать. – Где Наташа и Адя?
Не было двух ее детей. Как каждая мать, супруга Столыпина думала прежде всего о родных детях.
Они вошли в верхнюю гостиную. Здесь лежала на кушетке выздоравливающая от тифа Елена. На полу среди осколков – горка. Стены и пол целы. Зато из соседней комнаты вся мебель вылетела в приемную и даже на набережную Невки.
Откуда-то снизу, с улицы, раздался голос Столыпина:
– Оля, где ты?
Мать вышла на балкон.
– Все дети с тобой? – спросил он.
– Нет Наташи и Ади, – с ужасом и тоской вымолвила Ольга Борисовна.
В эту минуту Столыпин, наверное, отдал бы посты министра внутренних дел и премьера, все честолюбивые упования, все патриотические планы ради одного доброго слова о Наташе и Аркадии.
Маша хотела сбежать вниз по лестнице, но от лестницы осталось ступенек десять. Надо было прыгать на кучи щебня или ждать пожарных. Она спрыгнула, упала, вскочила на ноги и бросилась на шею отцу. Какое счастье было видеть его живым и невредимым!
Но что творилось кругом?! Кричали и стонали раненые, стлался дым, метались обезумевшие женщины. Шелестели липы, по дорожке ползли две Наташины черепахи, на газонах лежали мертвые и разорванные тела: тут нога, тут чья-то кисть, там челюсть.
Наташа и Аркадий были найдены под обломками дачи тяжело раненными.
«Наташа была ранена очень серьезно, – вспоминала потом Мария Столыпина (по мужу – фон Бок), – и странно было видеть, когда ее переносили, это безжизненно лежащее тело с совершенно раздробленными ногами и спокойное, будто даже довольное лицо. Не издавала она ни одного звука: ни крика, ни стона, пока не переложили ее на кровать. Но тогда она закричала и кричала уже все время, – так ее в больницу и увезли, – кричала так жалобно и безнадежно, что мороз по коже проходил от крика этой четырнадцатилетней девочки…