Мой сосед кричит с места: Кто? Чуковский и Маршак подобны Шахматову?

(Подходят дружинники выводят его).

Сорокин: Бродского защищают прощелыги, тунеядцы, мокрицы и жучки… Бродский не поэт, а человек, пытающийся писать стишки. Он забыл, что в нашей стране человек должен трудиться, создавать ценности: станки, хлеб. Бродского надо заставить трудиться насильно. Надо выселить его из города-героя. Он тунеядец, хам, прощелыга, идейно грязный человек. Почитатели Бродского брызжут слюной. А Некрасов сказал:

Мы сегодня судим не поэта, а тунеядца. Почему тут защищали человека, ненавидящего нашу родину? Надо проверить моральный облик тех, кто его защищал. Он писал в своих стихах: «Люблю я родину чужую». В его дневниках есть запись: «Я уже долго думал насчёт выхода за красную черту. В моей рыжей голове созревают конструктивные мысли». Он писал ещё так: «Стокгольмская ратуша внушает мне больше уважения, чем пражский Кремль». Маркса он называет так: «старый чревоугодник, обрамлённый венком из еловых шишек». В одном письме он пишет: «Плевать я хотел на Москву!»

Вот чего стоит Бродский и все, кто его защищают!

(Затем цитируется письмо одной девушки, которая с неуважением пишет о Ленине. Остаётся совершенно неясным, какое отношение её письмо имеет к Бродскому: оно не им написано и не ему адресовано).

В эту минуту судья обращается ко мне:

– Прекратите записывать!

Я: Товарищ судья, я прошу разрешить мне записывать.

Судья: Нет.

Я: Я журналистка, член Союза писателей, я пишу о воспитании молодёжи, я прошу разрешить мне записывать.

Судья: Я не знаю, что вы там записываете. Прекратите.