В этой шкатулке хранились фотографии, монеты, открытки, всевозможный хлам, который Владимир отбросил рукой. На мгновение в кубрике, несмотря на тусклое освещение, что-то ярко блеснуло, — то был бриллиант, величиной с орешек, вставленный в оправу кольца.

Потом с палубы донесся какой-то звук, и Владимир быстро поставил шкатулку на место. Он едва успел наклониться к своей койке, как кто-то наверху подошел к открытому люку над его головой.

— Вы здесь? — произнес чей-то голос.

— Да, мадмуазель.

Его лицо побагровело. Он не знал что делать, хватал наудачу что-то из одежды. Потом поднялся по железной лесенке на палубу.

Девушка о нем уже забыла. Она стояла на носу яхты, одетая, как и он, в клеенчатый дождевик, спрятав руки в карманы. Ее темные волосы намокли от дождя, но она, казалось, не замечала этого. Она держалась очень прямо, лицо ее было серьезным и спокойным. Она смотрела на дождь, как смотрел на него вице-мэр из окна кафе Полита, как смотрели в этот же час многие другие, сидевшие взаперти у себя дома.

— Мадмуазель Элен…

Девушка взглянула через плечо на Владимира, лицо ее по-прежнему ничего не выражало.

— Ваша матушка поручила мне сказать вам… Она увидела, как на набережную вышел Блини, пучки зелени торчали из его сетки.

— …она хотела бы, чтобы вы приехали к завтраку в «Мимозы». В полдень за вами придет машина…

— Это все?

Владимир надел фуражку и вышел на сходни. На середине мола он встретился с Блини, оба остановились.

— Туда собрался? — спросил Блини по-русски.

— Еще не знаю.

— Хозяйка придет?

— Может быть.

Они уже отошли довольно далеко друг от друга. Блини обернулся и крикнул, все так же по-русски:

— Если увидишь ее, попроси денег. У меня кончились. Владимир что-то буркнул, двинулся дальше, открыл дверь кафе Полита и, усевшись на диванчик у окна, отодвинул занавеску. А вице-мэр все никак не мог заставить себя пойти одеться.