Его, кстати, и прозвали-то Блини, оттого что блины удавались ему на славу.

— Вот этот, — объяснял он, — и вон тот…

Он улыбался. Красногубый рот открывался во всю ширь, зубы сверкали. Черные волосы его слегка вились, глаза были красивые, темно-карие. Но самым удивительным было то, что, уже перевалив за тридцать лет, он все еще сохранил так много детского.

Точнее говоря, он напоминал подростка-мулата. Но мулаты очень рано расстаются со своей грацией молодого зверька, с невинной веселостью, с детской нежностью.

Блини в свои тридцать пять лет был красивым и ласковым, как тринадцатилетний египтянин.

— Вот этот и вон тот… Владимир поднял голову.

— Повторим, Лили! — заказал он, оттолкнув от себя пустой стакан.

Немой засмеялся, глядя на него, и повертел пальцем у виска, показывая, что Владимир опять напьется до беспамятства.

Остальные играли в белот, кричали, шутили, с размаху швыряли карты на стол.

Владимир их даже не слышал. Он подвинул к себе валявшуюся тут газету, привезенную из Ниццы, прочитал два-три заголовка и бросил ее.

Ему было не по себе. Хотелось, чтобы все, что должно случиться, поскорее случилось и не было бы соблазна восстановить все как было.

— Мамаша Электра сегодня не придет? — поинтересовался Полит, стоя на пороге кухни.

— Вряд ли.

— Грехи замаливает?

Владимир пожал плечами. Шутка уже никого не смешила — слишком часто ее повторяли.

А мамаша Электра, как называл ее Полит, в пять часов утра была пьяна вдрызг. Ну и что такого? Теперь она спала в своей спальне, среди разбросанных как попало вещей, а ее гости бродили по вилле.

Что еще ей было делать? Вот проснется и, еле ворочая языком, тоже потребует стаканчик виски. Ну а потом…