Просидели они с добрый час и, казалось, обговорили все. Грузинка, которая назвалась Латаврой, сбросив с себя нарочитую сухость, исподволь, в завуалированной форме растолковывала ему обо всем происходящем на Родине. Объяснила сложную обстановку внутри страны, трактовку внешних политических событий, задачи, стоящие перед разведкой, коснулась характера «Графа», то есть непосредственного начальника Хованского, поделилась с ним последними данными о работе абвера, согласно которым внимание Канариса нацелено на Югославию.

Вставая из-за стола, они поняли, что расставаться им не хочется, и, когда Алексей, проводив ее до ближайшей улицы Каплара, остановился, она невольно попросила:

— Пройдемте еще немного. — Нежно взяла его под руку, но тут же остановилась, оглянулась: — Вам нельзя! Прощайте и берегите себя! — И скоро ее легкая, стройная фигурка уже удалялась в проулок.

— До свидания! — бросил ей вслед Хованский, а про себя прошептал: «Прощай!»

С щемящим чувством безнадежности он медленно зашагал в сторону Калемегдана, уселся на свою любимую скамью, где когда-то в ожидании встречи с Абросимовичем любовался раскинувшейся равниной, пурпуром догорающей зари и ее отблесками на широкой глади вод Савы и Дуная, железными громадами мостов и думал о том, что грядут новые времена, приходят иные, молодые люди и предстоят трудные дела. «Ах, как много недоверия и страха. Латавра милая, чуткая, сердечная женщина, но и она с излишним недоверием смотрит на завербованных мною людей: "Держите их в руках!", "Припугните! Нечего с ними цацкаться!" Не таковы ведь были принципы Дзержинского! Как она не понимает, что нельзя так с ними! Чегодов и другие — это не "агенты", а мои друзья, хорошие люди. Чегодов честен, надежней каменного моста! И вот чем-то не угодил…»

Накануне отъезда Чегодова в Румынию Хованский много раз беседовал с ним.