И только бегство жены-англичанки, прихватившей с собой и семилетнего сына - Тоня души в нем не чаяла, перенося на него всю неистраченную любовь к его отцу, - это бегство и последовавшая за ним житейская катастрофа капитана, сбросившая его с недосягаемых вершин на дно жизни, когда она, по-старому "прислуга", а по-новому "домработница", вдруг оказалась выше его по положению, - все это внушило Тониному сердцу какие-то надежды. Сначала она посылала ему теплые вещи и домашнюю снедь. Ведь капитан был совершенно одинок: родители умерли, единственный брат пропал неизвестно где, а друзья, даже те, что не верили в пособничество капитана английской шпионке, писем все же ему не писали, и Тонины посылки, да тетрадные листки, испещренные большими печатными буквами, кой-где подплывшими от слез, связывали его с родным городом единственной спасительной нитью.

Узнав, что капитану вышло послабление и живет он вроде как вольный, Тоня собрала свои немудреные пожитки, закрыла на все замки и запоры хозяйскую квартиру, которую долгие годы сберегала в неприкосновенности, и отправилась в Новосибирск, по великому жертвенному пути, накатанному еще декабристскими женами. Впрочем, вряд ли она знала о них что-нибудь, да если бы и знала, ведь не в подражание же кому-либо выбрала она свою судьбу-дорогу...

А капитан и в самом деле жил почти вольной жизнью. Он даже женился на подруге по несчастью, бывшей петербургской аристократке, женщине яркой, красивой, образованной... Удар был столь велик, что Тоня повредилась умом и, вернувшись в Ленинград, угодила в больницу, где и окончила свои дни через несколько лет по причине черной меланхолии.

Медицина бывает бессильной не только против смерти, но и против любви. Констатировав эту невеселую истину, главврач подписал свидетельство о смерти, а письмо и фотографию, с которыми несчастная не расставалась даже в палате, предал огню.