Было слышно, как Шишаков разгреб сапогами траву и, покряхтывая, по-стариковски тяжело и грузно сначала припал на колени, затем сел и вытянул ноги. Долго еще сопел и мостился, усаживаясь поудобнее, ладонью стряхивал что-то с гимнастерки и сладко причмокивал губами. Володину неприятно было слушать возню старика; он знал, что если сейчас повернется, увидит в радостно дрожащих руках знакомый огромный кисет, увидит багровое рыжеусое лицо с прищуренными от удовольствия глазами, сгорбленные покатые плечи с наискось пришитыми погонами и на погоне - прилипшую засохшую макаронинку. В прошлый раз он видел такую макароннику - надо же умудриться забросить ее на погон и ходить не замечая. Нет, Володин не хотел оборачиваться, уже одно то, что Шишаков был рядом, досадно коробило лейтенанта. А девушка продолжала стоять к ним спиной и любоваться надвигавшимися с востока сумерками. За черными стогами, за уже померкшей в сизом тумане дубовой рощей засыпала тревожным сном родная земля.
- Садись, - снова пригласил Шишаков. - Разговор есть.
Ладонью на ощупь выбрав место, Володин нехотя сел.
- Так вот дела какие, - с минуту помолчав, продолжал Шишаков. - Ты, лейтенант, вот что, ты лучше не приходи сюда больше. Слышь, добром прошу.
Подавляя в себе неприязнь к ворчливому старику, Володин обернулся и как можно спокойнее спросил:
- Что случилось?
- Не ходи, не положено сюда.
- Скажи толком, что произошло? Шишаков поднял брови, внимательно посмотрел в юное лицо лейтенанта.
- Хороший ты человек, рад бы для тебя и поступиться, но - приходить больше не приходи. Я, брат, порядок люблю. Порядок, он везде нужен. Даже и в семье и то без порядку не бывает. Ты вот приводишь сюда, а я, можно сказать, грех на душу беру.