Удивительное дело, но узнать из производственной прозы какие-либо подробности этого самого производства оказывалось абсолютно невозможно. От шпионов секретили, чтоб не скрали, вороги, наши самые передовые технологии. Мрачные цензоры из ЛИТО вымарывали всю правду о резьбовых соединениях и тактико-технические данные дыроштамповочных автоматов, даже номер цеха как-то вымарали из моей рабкоровской заметки. Нипочем не понять из романа о нефтяниках, как это в земных недрах крутится трехкилометровая труба, при этом не ломается и в сторону не сворачивает. Зато ясно, что кончится все фонтаном и пожаром, в борьбе с которым закаляются характеры. Вообще центральное место в советском производственном романе, кроме комсомольских собраний и заседаний парткома, занимают аварии, катастрофы и несчастные случаи. Их там столько, что все тюрьмы должны быть заполнены инженерами по технике безопасности и прочими ответственными лицами. Но кончается обязательно хорошо: судно остается на плаву, самолет садится на одно колесо, пожар гасят, дырку в плотине затыкают, хотя лучшие люди иногда гибнут.

Но читателя интересовали вовсе не технология и результаты соцсоревнования, а судьба технолога Варечки или в степи глухой замерзающего шофера. И катастрофы происходили не из-за плохого качества советской техники, разгильдяйства работяги и тупости начальника, а чтобы читатель смог попереживать. А как оно там устроено, в общих чертах все и так представляли. Ведь станки, доменные печи и трактора с самой первой пятилетки продолжали работать все те же самые, только пережившие капремонт, а принцип "я -- начальник, ты -- дурак" тоже никто не отменял. И в любом присутственном месте, будь то жилконтора, сберкасса или телемастерская, вас встречали одними и теми же взглядами и словами. В порядке живой очереди. Впрочем, эта сфера мелкого обслуживания выпала из поля зрения производственных романистов и была успешно подхвачена сатириками.