Носил он русскую рубашку, Платок шелковый кушаком, Армяк татарский нараспашку, И шапку с белым козырьком. Но только сим убором чудным. Безнравственным и безрассудным. Была весьма огорчена Его соседка Дурина, А с ней Мизинчиков, Евгений, Быть может, толки презирал, Быть может, и про них не знал: Но всех своих обыкновений Не изменял в угоду им: За то был ближним нестерпим.

Из его приключений сообщим только одно: в 1822 году Пушкин пропал из Кишинева на несколько времени; он пристал к цыганскому табору, кочевал с ним, доходил до границ империи. Об этом свидетельствует отрывок из «Цыган», не попавший в поэму при ее издании:

За их ленивыми толпами В пустыне, праздный, я бродил, Простую пищу их делил И засыпал пред их огнями… В походах медленных любил Их песней радостные гулы, И долго милой Мариулы Я имя нежное твердил.

Пламенные поклонники поэта, тогда уже признанного великим, с ужасом смотря на такую растрату времени и сил, по их мнению пагубную для таланта, с укоризнами или горестью умоляли его покинуть шалости и развлечения, его недостойные, и все силы души обратить на славную деятельность, которой ждут от него все образованные русские. Одно из таких писем (на французском языке) уцелело в бумагах Пушкина, и г. Анненков сообщает его в переводе:

Когда видишь того, кто должен покорять сердца людей, раболепствующего перед обычаями и привычками толпы, человек останавливается посреди пути и спрашивает самого себя: почему преграждает мне дорогу тот, который впереди меня и которому следовало бы сделаться моим вожатым? Подобная мысль приходит мне в голову, когда я думаю о вас; а я думаю о вас много, даже до усталости. Позвольте же мне итти, сделайте милость. Если некогда вам узнавать требования наши, углубитесь в самого себя и в собственной груди почерпните огонь, который несомненно присутствует в каждой такой душе, как ваша.