Кругом стоял крик. Так всегда - солдат перестал действовать руками, переходит на глотку:
- Повоевать захотели, суки!
- Старый хрыч, туда же!
- Сколько людей зацепило из-за них...
- Задрыги! Майору спасибо говорите, а то бы...
- Игрушку нашли! Войной балуются.
- Будто не успеют!
- Лейтенантишко-то орден захотел!
- Ну, один орден по морде уже получил!
- Дурак он, по молодости лет, а этот-то, старый хрыч, куда лез?
Слов было много, ругательств, попреков того больше, но главное уж прошло, схлынула озверелость, съежилась, опускалась шерсть на загривке. Старый солдат, почувствовав это, сказал еще раз:
- Простите, братцы. Винюся. Я виноват, не очурал младшего лейтенанта. И этот еще вьюнок, - сверкнул Игнат глазами на товарища. - Пошли уж...
От колонны уже густо набежало к пушке народу, все с серьезными намерениями.
Майор Проскуряков, дождавшись, когда уйдут избитые солдаты, громко и строго попросил:
- Прошу расходиться, товарищи, и готовиться к маршу.
- Я не хочу. Я не буду! - уже по-мальчишески вызывающе звонко закричал младший лейтенант. - И никуда не пойду. Я драться, я воевать до последнего вздоха буду! - Пищенко подтолкнул его, он едва не упал, уронил пилотку, подняв ее, отряхивая о колено, еще звончее закричал: - Воюете четвертый год и еще десять лет провоюете...
Майор приостановился, смерил с ног до головы младшего лейтенанта и внятно, всем слышно произнес:
- Го-овнюк! - и пошел быстро к сыто урчащему заведенному "студебеккеру".
Пищенко строго и тоже чтоб всем слышно было прокричал младшему лейтенанту:
- Идите, быстро идите в кабину, а то, неровен час, допекете людей, сократят они вам срок войны!
- Как это сократят?
- Очень просто! Шлепнут и закопают вместе с теми вон, кого по вашей милости убило, и напишут на фанерке: "Пал смертью храбрых в борьбе с гитлеровскими захватчиками", и маме не объяснят, как пал.