В тот день, когда его наконец-то зачислили в военное училище, мать слегла в постель, отец сердито сказал: "Дурак! Ты же сломаешь себе шею на фронте. Работал бы в школе. И потом...".

Сергей знал это "потом" - "и потом ты же нездоров". С самого детства преследуют его этим "и потом...". Он давно уже перемог в себе хворь. Он давно уже моется ледяной водой, работает на турнике, бегает, прыгает, стреляет, но, видите ли - "последствия...". Что за комиссия, создатель, родиться в семье интеллигентов. Всё-то они знают, и в тебе, и за тебя. И ах, ах, ты худ, ты бледен, ты переутомился, ты недоедаешь...

Надоело!

Из училища Сергей писал родителям сдержанные, почти суровые письма. И они так и не узнали и никогда не узнают, как вышибал из него "высшее образование" визгливый старшина Закорюченко, как он, не привычный к голоду, страдал от недоедов и еще больше - от тупой, затаенной злобы к его интеллигентским замашкам: "вы", "пожалуйста", "позвольте", "будьте любезны"...

У него было увлечение и даже больше - его первая любовь - худенькая, нервная студентка Валя. Вечером, перед отправкой его на фронт, они целовались до жаркости за старой баржей, вытащенной на берег реки, и сквозь стиснутые губы Валя патриотически выдыхивала: "Ты бей их, бей беспощадно!". А потом легла на песок и сказала, что она желает принадлежать только ему одному и готова на все.

Сергей застеснялся, сконфузился, стал почему-то извиняться, они ушли с берега молчаливые и пристыженные. Валя писала ему на фронт каждый день, влюбленность их росла от письма к письму, где-то, глубоко затаенное, жило в Сергее сожаление о том, что ушли они тогда от баржи просто так, и еще он очень сожалел, что не может написать ничего такого, выдающегося о своих делах на войне, до лжи он скатиться не мог. Он открыто презирал солдат, которые в письмах к заочницам городили о войне черт-те что, и те, судя по ответам, верили всем этим небылицам, восхищались солдатами и боялись за них.