– А вы знаете, чем я горжусь? – вдруг спросил Николай Алексеевич. – Своим авиационным прошлым. Многие из нас вышли из авиации. И Королев, и Янгель, и Воскресенский, и я. Так уж случилось, что после ре­волюции авиация притягивала к себе молодежь. Про­фессии летчика и авиаспециалиста стали очень популяр­ными, модными, как теперь говорят. Ведь именно в авиации рождалось все новое и новейшее, она была своеобразным техническим университетом, в котором бу­дущие ракетчики получили необходимую теоретическую и практическую подготовку.

– Но в таком случае следовало бы ожидать, что ракетная техника станет частью авиационной? Почему же так не случилось?

– Дороги действительно разошлись, – согласился Пилюгин, – хотя и не раз перекрещивались в прошлом, а в будущем, возможно, самолет и ракета вновь соеди­нятся. Такие проекты существуют… Но логичные реше­ния, – Николай Алексеевич вновь улыбается, – не всегда оказываются верными в конкретной обстановке. После войны начиналась реактивная авиация, и имен­но ей были отданы симпатии наших прославленных авиаконструкторов. Они создавали новые машины, ви­дели их. Знали, что реактивные самолеты нужны Роди­не, а вот судьба ракетной техники еще в тумане. И ес­ли вы думаете, что в 46-м году мы были абсолютно уве­рены в столь стремительных темпах развития нашей об­ласти, то ошибаетесь. Мы не знали, насколько долгий и сложный предстоит путь. Только догадывались об этом. Рука об руку работали в те годы наука, промыш­ленность. Жили одними заботами, делили радости, но и неудачи тоже поровну.

– Обычно, когда по поводу неудач говорят «делили поровну», то этим хотят подчеркнуть, мол, винова­ты все…

– Вы неверно меня поняли, – нахмурился Николай Алексеевич, – категорически не согласен! Более того, не будь у нас персональной ответственности и способно­сти в первую очередь искать ошибки у себя, мы не смог­ли бы всего за восемь лет пройти от первой баллисти­ческой до первой межконтинентальной.