- Пожалуй, Алеша, я бы на твоем месте согласилась... Просто, чтобы доказать ему, что не все такие безмозглые...

- Стоит ли ввязываться в эту лабуду? Зачем? Кому это нужно? Зрителям? Так если у них мозгу нет, то уже и не прибавится...

- Мне. У меня еще за Валю Елагину к нему счеты. Руки пока не дошли, но уже давно чешутся.

- Ага. Руки чешутся у тебя, а отдуваться должен я?

- Боишься?

- По-моему, мы начинаем разговор сначала: не хочу оказаться в роли клоуна. Я ведь буду в прямом эфире, а нужные ответы иногда находятся слишком поздно. Я не мастер по словесным пикировкам.

- А ты поначалу прикинься дурачком простодушным, подыграй ему. За это время ты сможешь обдумать, как повернуть разговор. И, когда он уже будет уверен, что ты у него в кармане, - выдашь Усачеву все, что ему причитается...

Он согласился. Он, собственно, с самого начала знал, что согласится. И не только потому, что Александра его попросила, нет. Просто так он был устроен, Кис. Он давно не верил в торжество справедливости, давно не питал никаких иллюзий на сей счет. Да и само понятие справедливости слишком туманно, неконкретно, "амбивалентно", как выражалась Александра, - или, проще говоря, у каждого всегда находится своя правда. Но не-справедливость, напротив, была всегда конкретна, осязаема, и Алексей на нее реагировал кожей, она почему-то всегда оказывалась его личным делом. Разумеется, он знал, что всю грязь никому не под силу не одолеть, - но считал, что маленький участок, который у тебя под ногами, вычистить можно. Или можно попробовать, скажем так.

И вот теперь он вязал перед зеркалом душегубку-галстук, собираясь в Останкино.

- Значит, ты делаешь польщенный вид, - наставляла его Александра на прощание, - и киваешь-поддакиваешь на все комплименты и лесть Усачева. До тех пор, пока он не расслабится и не предоставит тебе слово, считая, что ты уже вполне прожарился на костре своего тщеславия. Вот тогда ты и скажешь все... Я буду у экрана, Алеша, я буду с тобой...

***