— Зачем, Саша? Кому это нужно? Зрителям? Так если у них мозгу нет, то уже и не прибавится. Усачеву? Еще более бессмысленно.

— Мне. У меня еще за Валю Елагину к нему счеты. Руки пока не дошли, но уже давно чешутся.

— Ага. Руки чешутся у тебя, а отдуваться должен я?

— Боишься?

— По-моему, мы начинаем разговор сначала: не хочу оказаться в роли клоуна. Я ведь буду в прямом эфире, а нужные ответы иногда находятся слишком поздно. Я не мастер по словесным пикировкам.

— А ты поначалу прикинься дурачком простодушным, подыграй ему. За это время ты сможешь обдумать, как повернуть разговор. И, когда он уже будет уверен, что ты у него в кармане, — выдашь Усачеву все, что ему причитается…

Разумеется, он согласился. У него самого, по правде говоря, уже «чесались руки»…

Веру в торжество справедливости Алексей оставил в юных пионерских годах и давно не питал никаких иллюзий на сей счет. Да и само понятие справедливости оказалось слишком туманно, неконкретно, «амбивалентно», как выражалась Александра, — или, проще говоря, у каждого находится своя правда. Даже у такого душевно нечистоплотного человека, как Усачев.

Но сейчас ведущий вознамерился «уделать» детектива Алексея Кисанова на глазах у миллионов зрителей. Иными словами, Усачев сам напросился.

А раз напросился, — то получит.

Бессмысленно проболтавшись по улицам больше двух часов, Майя остановилась у какого-то бара на Проспекте Мира.

Бар был пустым, в нем по западной причуде почти не кормили и только предлагали разные напитки, от соков до самых крепких, да несколько видов легких закусок с тяжелыми ценами в у.е. Она села за столик и заказала коньяк. Бармен с любопытством смотрел на хорошенькую девушку, гадая, что же могло так испугать эту крошку, которую он, кажется, уже видел как-то в своем баре… Над стойкой работал телевизор, начиналась передача «Автопортреты», Майя тупо смотрела на экран, на самодовольное лицо Усачева, — уж этот-то портрет вся страна знает…