Так и начало марсианской цивилизации положено, скрещением крови жестоких Магацитлов, аристократов эпохи упадка атлантидской земной культуры, с кровью мечтательных марсианских дикарей. В какой-то степени эта концепция навеяна отголосками модного в ту пору шпенглеровского учения о "закате Европы"; но Толстой не приемлет пессимистических выводов теории Шпенглера; он дополняет заимствованную концепцию идеей возрождения через революцию, что сразу меняет соотношение идейных акцентов. В "Аэлите" Толстой как бы спорит с самим собой, со своим страхом перед революцией, со своими иллюзиями о возможности мирного пути. Не революцию вообще, а именно русскую революцию он делает символом духовного и чуть ли не биологического возрождения человечества; выражением этой мысли служит великолепный, полнокровный образ прирожденного революционера, бунтаря по крови Гусева. Второй, "малый круг" идейного кровообращения в повести связан с образами Лося и Аэлиты. Человек оказывается подобным человечеству в своих циклах развития: утомленный разумом, разочарованный в его тщете, он возрождается к новой жизни через новую любовь к женщине, носительнице жизни. Высокоученые Лось с Аэлитой и "дикий" Гусев - два выражения двуединой мысли о вечном круговороте жизни, в которой все - от пылинки и человека до звезд и цивилизаций - проходит циклы смерти, безмолвия, мрака и возрождения, нового узнавания жизни. Клич Аэлиты не случайно назван "голосом любви и вечности" - это голос жизни, умирающей и тоскующей по обновлению, голос Аэлиты, Марса, вселенной. "Аэлита" шире "Гиперболоида" в историческом размахе, но уступает ему в социальной, мировоззренческой точности; в понимании революции ощущается расплывчатый биокосмизм; ни возникновение технократии, ни тускубовская философия "предсмертного пира элиты" не имеют корней в самом романе.