Нет надобности напоминать, какое значение имеет этот образ в народном сознании. Вспомним только, как он реализуется, например, у Гоголя в его фантастической "Страшной месии". Не нужно обладать особым воображением, чтобы осознать и ощутить всю ту жуткую картину внутреннего состояния любящей, ждущей мужа жены, дождавшейся наконец его (о большем счастье и не мечталось, но лучше бы это был оборотень...).

И сам Андрей осознает свое положение через тот же, по существу, образ: "Судьба, сделав отчаянный вывертыш, воротила его на старое место..." Он мог бы еще пойти вопреки ей, но не пошел, обрек себя на реально-действенное и нравственное оборотничество, принял на себя и судьбу оборотня.

Народный оценочно-этический образ реализуется затем в цепи нарастающей последовательности его конкретных проявлений. "Как леший", - говорит о нем Настена. И сам Андрей уже не хочет походить на себя - "уж лучше на лешего". "Как неживой", - думает Настена, и этот бытовой оборот в контексте народной поэтики - очередное овеществление оборотня - "нежити". Вот Андрей смотрит в глаза убитого им умирающего животного и видит "в их плавающей глубине две лохматые и жуткие, похожие на него, чертенячьи рожицы". Писатель заставляет Андрея научиться выть по-волчьи (волк, как известно, в народной фантастике более всего сопряжен с понятием оборотничества), и он, по существу, действительно вынужден разделять волчью судьбу, а в образно-этическом плане прямо превращается в него. Андрея-человека уже нет ("...тебя же нет! Тебя нет, Андрей, нет!" - в ужасе кричит ему жена) - он уже не он, а "лохматое неуклюжее видение". И не только он. Невольно разделив с ним его судьбу, Настена и сама ощущает себя иной: ей "казалось, что она... покрывается противной звериной шерстью и что при желании она может по-звериному же и завыть".