Впрочем. Пейн и сам, видимо, был напуган этими признаниями настолько, что в подготовленное им издание автобиографии попала лишь малая толика высказываний, развенчивающих христианство как этическую доктрину и философию жизни. Полная автобиография М. Твена не издана и поныне. Удивительно ли, что так долго пролежали под спудом те же "Письма с Земли" и "Три тысячи лет среди микробов" и два относительно законченных или, по меньшей мере, представляющих вполне самостоятельный художественный интерес варианта философской повести "№ 44. Таинственный незнакомец", с которыми теперь может познакомиться наш читатель? Находясь в Новой Зеландии, где публичными выступлениями приходилось отрабатывать долги, обременявшие Твена после краха его коммерческих затей, писатель заносит в рабочую тетрадь 6 ноября 1895 г.: "Самое удивительное, что полки библиотек не завалены книгами, которые осмеивали бы этот жалкий мир, эту бессмысленную вселенную, это кровожадное и презренное человечество - осмеивали бы и изничтожали всю эту омерзительную систему. Ведь что ни год, миллионы людей покидают наш мир именно с таким вот чувством в душе. Отчего не написал что-нибудь в подобном роде я сам? Оттого, что я связан семьей. А другие - они этого не сделали по той же причине?" Запись эта чрезвычайно характерна для настроений Твена в последние годы творчества. Однако суть дела состояла не только в том, что он был связан семьей. Чтобы проникнуть в смысл пережитого стареющим писателем, надо ясно представлять себе, как его воспринимала тогдашняя Америка. После знаменитых книг о Томе Сойере и Геке Финне, после триумфальных выступлений, когда рассказы, читавшиеся Твеном с неподражаемым мастерством, заставляли публику хохотать до слез, он, кажется, достиг пика славы, какая возможна для живого литератора Но что это была за слава? Твена считали только юмористом. Его назначение видели в том, чтобы смешить, не прикасаясь к наболевшим проблемам американской действительности.