Старшина мотнул головой на шкафчик. Мне был знаком этот жест: я быстро достал посуду, нож, порезал яблоко на куски, налил водки — себе мало, прапорщику много. Как говорят некоторые известные люди, «вздрогнули». Я закусил яблоком, старшина запил пивом. Помолчали. Затем повторили процесс.
— Как дела?
Прапорщик сегодня был явно разговорчив. Я непроизвольно кашлянул, собираясь с мыслями, и начал издалека.
— Да вот, Ахмед, война идет, понимаешь…
— Да-а?.. — удивился старшина. — А кто с кем?
— Ну, как тебе сказать, наши с ненашими.
— О-о!.. Давай за победу!
— Конечно, Ахмед, о чем речь.
Прапорщик смотрел мимо меня мутными глазами, и я решил повременить с продолжением застолья, а не то он отрубится, а брать добро без спроса нехорошо — этому меня еще мама научила.
— А жаль, что наш батальон разогнали — такие были славные люди.
— Жаль, — медленно произнес прапорщик и впал в прострацию.
— А меня на перевал отправляют. Завтра.
— Да-а?.. Поздравляю!
Я перевел дыхание и приступил к главному. Мне было не очень удобно с пьяным коллегой, но будь он трезвым, я наверняка получил бы от него фигу с маслом, а не военное имущество. Моя совесть слегка поборолась с ужасом перед трезвым старшиной, и успокоилась. Он, естественно, завтра проспится, но пока он опомнится, я уже буду далеко, а когда вернусь, все давно утрясется, уладится, забудется, я верну все в целости и сохранности, поставлю старшине еще пару флаконов, он и оттает душой, и простит меня, а может быть, даже облобызает.
— Милый Ахмед, — осторожно приступил я к волнующей меня теме, — вот незадача. Мне завтра в поход, можно сказать, в бой, а у меня ни броника, ни каски, ни даже вещмешка, чтобы сложить туда звонкую посуду — отраду твоего и моего сердца. Помоги мне, будь другом!
Моя речь была цветиста, как весенний ковер цветов на лугах этого самого перевала Харами, куда мы должны были отправиться, и осоловевший прапорщик внимал ей как музыке бессмертного Моцарта. Когда я прервал свой поэтический поток, он почти прослезился, и блеснув черными как зимняя ночь глазами, сказал мне: